Дюженков Николай Григорьевич

(6.10.1897 – ?)

В семье Валерия Ерёмина бережно хранятся записи, доставшиеся от деда — ветерана Великой Отечественной войны Николая Григорьевича Дюженкова.

Записи Н. Г. Дюженкова теперь станут достоянием не только его потомков, но и всех нас. Это не просто материалы, а живая память. Это история одной семьи, которая стала частью большой истории страны. Это не школьный учебник, а «живой голос» из прошлого. Рукопись человека, родившегося в XIX веке и пережившего самые страшные катаклизмы XX века. Для нас это не просто интересно, это бесценно.

ОБ АВТОРЕ ЛЕТОПИСИ

Николай Григорьевич Дюженков был председателем Малининского сельского Совета. В 1920 году перешёл на педагогическую работу в начальную школу села Большой Мечёк. В 1943 году ушёл на фронт. Артиллерист Дюженков воевал на Пулковских высотах, участвовал в снятии блокады Ленинграда. Получил ранение в ногу, которое напоминало ему о военном лихолетье всю оставшуюся жизнь. Ратный подвиг Николая Григорьевича отмечен орденом Красной Звезды, медалью «За освобождение Ленинграда». Его имя занесено в Книгу Почёта Липецкой области.

В конце своей жизни Николай Григорьевич описал всю свою жизнь в трёх тетрадях с надписью: «На память для своих близких».

МОИ БУДУЩИЕ РОДИТЕЛИ

Согласно метрической записи о рождении, я родился 6 октября 1897 года в городе Задонске в то время Воронежской губернии. Мой отец, Григорий Емельянович, по рассказу моей бабушки по матери Матрёны Николаевны Дрюпиной, был сыном кузнеца. Его семья проживала в кузнице в деревне Аргамач, на дороге, которая соединяла Елец—Задонск—Воронеж. Отец рано остался сиротой. У него был ещё старший брат. Осиротевших братьев разлучила судьба: старшего взяла к себе на воспитание какая-то родственница в город Елец, младшего — крёстная мать в село Сцепное.

Когда отцу было лет девять, то его отдали в услужение к купчихе в город Задонск, где он исполнял роль мальчика на посылках, а когда подрос, то стал возить воду и ухаживать за лошадью. Купчиха занималась скупкой рощ и лесных делянок, спиливала и разрабатывала их. Мой отец с сыном купчихи ездил в качестве кучера по местам, где проводилась разработка лесоматериала.

Мать моя тоже уроженка города Задонска. Их хата находилась на окраине города, рядом с деревней Аргамач, в районе бойни скота, или, как они называли, у «сальни». У мамы было четыре сестры: Наташа, Дуня, Поля и Саша, и один брат Дмитрий, самый старший из детей. Бабушка Мотя была хорошей повивальной бабкой, пользовалась авторитетом среди рожениц города, и этим она добывала для семьи пропитание.

Грамотность была на самом низком уровне. Мать моя могла читать печатное и кое-как расписывалась. О том, что родители моей матери жили бедно, говорит тот факт, что вместо того, чтобы ей ходить в школу, её отдали купчихе Трофимовой в качестве горничной. Таким образом, мои будущие родители оказались работниками у одного хозяина.

ПОЖЕНИЛА ИХ КУПЧИХА

Время шло. Купчиха богатела. Подросли и сыновья купчихи и стали принимать участие в управлении хозяйством. Григорий отошёл от воинской повинности, а Поля доросла до совершеннолетнего возраста. Хозяева решили горничную Полю сосватать за работника Григория. Сыграли свадьбу. Молодожёнам выделили комнату для совместного жилья, невесте справили приданое, а жениху — необходимое обмундирование.

Через год у молодой семьи родился сын, и нарекли ему имя Николай. Это был я. А ещё через год с небольшим родился сын Пётр. Моей крёстной матерью стала хозяйка Евдокия Тихоновна Трофимова, а крёстным отцом — некий Караваев, мелкий торговец, снимавший у Трофимовой помещение под магазин.

В ПОИСКАХ СЧАСТЬЯ

Хозяева, видя, что от малышей молодых работников им только одно беспокойство, выдали им расчёт и отправили на самостоятельное хозяйство. Они уехали в село Старое Дубовое. Но чем они там занимались, не знаю. А вскоре семья переехала в Малый Мечёк Ворон-Лозовской волости. Туда их переманил свояк, муж Натальи, старшей сестры моей матери.

В Малом Мечке мы жили во многих квартирах, местах пяти, и в деревне Стерляговка. Два раза селились у Ивана Ивановича Сивакова. В каждом месте у меня были друзья, поэтому мне всегда не хотелось перебираться в другое место.

Отец мой, когда жил у купцов Трофимовых, научился плотницкому и столярному ремеслу. Этим ремеслом он стал заниматься и в Мечке. Принимал заказы от крестьян, делал оконные рамы, двери, столы. В летнюю пору, когда заказов становилось мало, он работал у помещика Севастьянова, который жил в деревне Стерляговка.

Вот этим зарабатывал отец, чтобы содержать семью. Мать тоже не впустую прожила у купчихи: там она научилась шить. Своё мастерство она применяла для деревенских женщин. Она шила им юбки, кофточки, для детей — штаны, рубахи. Вот так и выхаживали нас, а было нас уже три—четыре: рождались и умирали. Знаю, что у меня, кроме брата Пети, были брат Митроша и сестра Маня. Они заболели скарлатиной. Годовалая Маняша умерла, а следом ушёл и четырёхлетний Митроша. Я очень любил их и тяжело переживал их смерть, сильно плакал, а мать боялась, что и я заболею.

ШКОЛЬНЫЕ ГОДЫ

Мне шёл десятый год. Время определять в школу. Церковноприходская школа находилась около церкви в селе Большой Мечёк. Меня в первый год в школу не приняли, сказали, что нет мест и для своих. Я долго размышлял тогда: для каких это своих? Мне было обидно, да и мать как-то приуныла. Потом я разобрался, почему мы тут чужие. Я завидовал своим товарищам, какие ходили в школу.

Мать, хоть и сама с трудом читала печатный текст, но старалась меня обучать грамоте. У нас была одна книга — Евангелие, напечатанная русским шрифтом, но очень мелким. Грамоте меня учила мать по этой книге. Немного позже бабушка привезла из города азбуку, и я с большим усердием стал её изучать. Прочитав всю азбуку, стал читать Евангелие.

Считать и писать цифры я научился быстро. Мать иногда бранила меня, что я мелом писал цифры, где только можно. На следующую осень меня приняли в школу. Мать сшила мне сумку, а в школе мне дали грифельную доску, грифель и букварь. Учился я охотно. Первой моей учительницей была Таисия Петровна. Когда она уехала, её место заняла Надежда Алексеевна, дочь попа Пятницкого.

Все три года я учился хорошо, ни разу не оставался после обеда, не стоял в углу и на коленях. Предметы у нас были такие: чтение, арифметика, русский язык, закон Божий. Книга для чтения называлась «Вешние всходы». Читали вслух, учили наизусть стихотворения, басни. Много учили молитв. Евангелие читали по русскому тексту, а пересказывали по-церковнославянскому.

Три школьных года пролетели быстро. Экзамены по пройденным предметам были проведены торжественно. Присутствовали гости: попечитель, помещик А. В. Севастьянов, священник А. Е. Пятницкий и учительница Надежда Алексеевна Пятницкая. Экзамен я сдал на «отлично» и получил, кроме свидетельства об окончании школы, Похвальный лист.

Встал вопрос: что делать, чтобы быть полезным семье? Отец в то время работал у помещика Севастьянова. Сад помещика арендовал усманский купец. Охраняли сад три сторожа. Отец договорился с купцом, чтобы и меня принял в число этих караульщиков. Я был рад этой должности. Мне положили зарплату три рубля в месяц, и можно было есть яблоки и груши по потребности. Жил в курене вместе со взрослыми ребятами. Я усердно исполнял все их распоряжения, бегал по саду и собирал падалицу яблок и груш. Поздними вечерами слушал их рассказы и сказки. Мне полюбилась эта работа на природе. Но главное, я помогал семье. Я видел, как мать и отец с утра до вечера работают и в будни, и в праздники. Но работа неожиданно оборвалась. Мать договорилась с бабушкой, что я буду жить у неё и готовиться к поступлению в Задонскую школу ремесленных учеников (ЗШРУ). Подготовить меня взялся мой двоюродный брат Митроша, который учился в учительской семинарии в городе Ельце. Для меня всё было знакомо, всё проходили в сельской школе. Я успешно сдал экзамены и стал учеником ЗШРУ.

УЧЁБА В ЗАДОНСКОЙ ШКОЛЕ

Вот и пришло время расстаться со своими друзьями-товарищами, с которыми я провёл своё детство. Еду в город, который мне незнаком. Мама собрала мне что нужно из белья и разных (на первый случай) харчишек. Мама знала, что мне будет трудно жить в этой семье, но выхода больше никакого не было. Чтобы содержать меня на квартире и столоваться, нужно платить не менее рублей 12—15 в месяц, а этого мои родители не имели.

Благополучно сдав экзамены, прошёл медосмотр, и меня определили в группу столярно-токарного ремесла. Купил необходимые учебники, ознакомился с расписанием. Занятия начинались с 8 и до 11 часов — это классные занятия. С 11:00 до 11:30 — завтрак за счёт школы. С 11:30 до 13 часов — работа в мастерских. С 13:00 до 14 часов — платный обед, поэтому я должен был бежать на другой конец города к бабушке обедать, а потом возвращаться в школу работать в мастерских до 17 часов.

В 1-м классе проходили русский язык, арифметику, Закон Божий, чистописание, черчение, рисование. Во 2-м и 3-м классах изучали уже физику, геометрию, счетоводство, а черчение уже геометрическое и техническое.

В мастерских у каждого ученика был свой верстак и шкафчик с необходимыми инструментами.

За каждую четверть учебного года выдавали ведомость успеваемости. Воскресенье и религиозные праздник не работали, даже последние четыре дня Масленицы праздновали. После зимних каникул устраивали ёлку и давали подарки. Кое-кому, кроме конфет, давали вещи. Я, как один из лучших учеников, всё время получал подарки.

В школе были организованы хор, струнный оркестр. Был и кружок художественного чтения, в котором я всегда занимался. К торжественным вечерам готовили концерты. На эти вечера приглашались разные начальники города, попечители и обязательно девочки из гимназии. После выступления самодеятельных артистов начинались танцы.

В первых числах мая организовывали поездку в лес. Для этого набирали всяких продуктов, нагружали на подводу, а ученики строем шли с песнями. В лесу находили площадку, разводили костёр и начинали готовить обед, а ученики занимались разными играми и, если было тепло, шли купаться на реку Дон.

Со второго года обучения я обеспечивался за счёт школьного фонда: квартира, питание и учебное пособие. Бумагой, ватманом для рисования и черчения меня снабжал инспектор школы.

На квартире общественно жили человек пять. Хозяйка квартиры получала на нас продовольствие и готовила обед и ужин. Вечером готовили уроки, жили дружно. Это были самые хорошие дни нашего отрочества. Если выпадали дня два или три праздника подряд, то отпрашивались у инспектора и бегали домой за 35 вёрст: сначала идёшь по шоссе, потом свернёшь и идёшь по полю.

Быстро прошли три года учёбы и подошло время экзаменов. В июне 1913 года мы сдали экзамены и получили аттестаты об окончании школы с отметками об успеваемости и звание «подмастерье».

Перед выпуском мы сфотографировались с учителями. Каждому выпускнику дали на память Евангелие.

Учащиеся, окончившие обучение по слесарно-кузнечному ремеслу, а их было в четыре раза больше, чем учеников по столярно-токарному ремеслу, обыкновенно поступали на железную дорогу слесарями, инструментальщиками, помощниками машинистов, а окончившие по столярному делу определялись в вагонные мастерские, а кто-то оставался просто кустарём. Как-то и радостно было, что, наконец, прошли годы учёбы, и как-то грустно стало, что нужно работать, чтобы жить. Прошло беззаботное время детства и отрочества.

ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ

На учёбу я уезжал из Малого Мечка, а возвращался в Большой Мечёк, куда родители переехали на новую квартиру. Мать и отец были рады, что я приехал и что уже могу работать по той специальности, как и мой отец. Несколько дней я присматривался к новой обстановке, и вот отец мне говорит: «Ну, сынок, есть для тебя работа, и я посмотрю, чему тебя учили в школе. Вот тебе доска, а вот смерок, по которому ты сделаешь три оконных рамы створчатых».

Я взялся за эту работу с охотой. И мне хотелось показать свои умения, хотя в школе оконных рам мы не делали.

Лето было в разгаре. Крестьяне собирались убирать рожь. В один из этих дней отец остался дома. Позавтракали. Брат Петро у местного лавочника прислуживал, сестрёнка, ей было года три, убежала к подружке играть. Мать в хате шила чего-то на машинке. Я в сенях готовил рамы. Вдруг выходит отец и говорит: «Коля, что-то мать заболела». Я сразу бросился в хату. Мама стоит посреди комнаты и протягивает ко мне руки. Я подхватил её, она стала опускаться на пол. «Мама, что с тобой? Что с тобой?» — закричал я. Мама ничего не ответила, закрыла глаза и у меня на коленях... Нет, этого слова я не могу написать. Да и если приходится кому-то говорить про это, то сразу не скажу: какой-то комок подкатывается к горлу, и слёзы невольно застилают глаза, хотя это произошло более шестидесяти лет назад.

Вот так и остались мы без мамы: отец (ему было около сорока пяти лет), я, брат-подросток и сестрёнка. Отец и до того выпивал, а после смерти мамы стал выпивать чаще. Бабушка приехала к нам, пожила неделю и уехала.

Подошла осень. По соседству с нашей квартирой жила вдова с сыном по прозвищу Земелиха. Она пустила нас к себе на зиму. Отец и я работали по столярному делу. Мы были рады, что не приходится самим стряпать и стирать бельё. Мы помогали ей по хозяйству: молотили, корм для коровы таскали, дрова рубили. Вот так и перезимовали.

В ПОИСКАХ РАБОТЫ

К весне организовалась артель — человек семь плотников, и мы решили ехать в Донбасс. Сестрёнку определили к тёткам в Ворон-Лозовку. Собрали необходимые инструменты, бельишко и весной 1914 года поехали искать счастья. Доехали до станции Чертково и решили остановиться и поискать работы. Вскоре к нам подошли два человека. Узнав, что мы плотники, пригласили к себе на работу. Это от станции Чертково, за станицу Маньково. Построили им дом, амбар и ещё в соседних двух хуторах поработали и решили ехать на станцию и поискать там работу. Работа быстро нашлась. Нанялись к подрядчику на линии железной дороги. Я был оставлен на станции Чертково для выполнения столярных работ. Отец определился на станцию Шептуховка, а брата взяли к хозяину продавцом в буфете.

Мастерская наша была простым дощатым бараком с полом, с примитивными верстаками. Выполняли столярные работы вручную. Тут же завтракали, обедать ходили во двор к хозяину на кухню, где собиралось рабочих человек до сорока. Питание было вполне удовлетворительное. Спали в своей мастерской на стружках. За день порядком устанешь, но в первые недели спать нам не давали маневровые гудки паровозов и блохи, да и другие насекомые не забывали нас. Рабочий день продолжался от восхода солнца до заката. Перерыв на обед продолжался два часа.

Привыкли и к гудкам паровозов, и к насекомым. Наморишься за день и спишь как убитый. Праздничные дни были в полном нашем распоряжении. Ходили на станцию. Встречали и провожали поезда, вспоминали о родных краях, где осталась наша сестрёнка. С братом Петром виделись каждый день. Отец приезжал к нам в дни праздников, и мы устраивали пирушку.

ОБСТАНОВКА ФРОНТОВАЯ

Август 1914 года. Как гром, как сильный ураган пронёсся по земле и отозвался в сердцах людей. Война. Всё пришло в движение. Подрядчик стал срочно рассчитывать рабочих, подлежащих мобилизации. Расчёта стали просить и те, кому подходила очередь.

Со стороны Ростова двигались поезда с казаками, и с ними же были лошади. Шли поезда и с пехотинцами. Из ближайших хуторов и станиц к вокзалу Чертково съезжались казаки на своих конях. Повсюду слышался плач и крики провожающих. Тут же подавались им вагоны для погрузки. Продажа водки и вина была прекращена, но некоторые были под хмельком и пели песни. Одни грузились в вагоны, другие только подъезжали. И катились поезда в сторону Воронежа.

Из нашей мастерской тоже попали под мобилизацию три человека. Как-то стало тревожно, работа шла спустя рукава. Дня через три мы встретили нашего хозяина, который нас нанимал строить ему амбар. На вокзале день и ночь шла толкотня, шум и гудки паровозов. Я всё свободное время проводил на вокзале и наблюдал за этим хаосом.

Все газеты писали только о войне, печатали о подвиге Козьмы Крючкова, который один отбивался от целого десятка немцев. Через несколько дней пошли поезда обратно с ранеными солдатами, искалеченными за веру и царя.

СНОВА В МЕЧЁК

Проработали мы у подрядчика до Покрова. Получили расчёт и поехали домой. В Воронеже в магазинах закупили для себя необходимое снаряжение, подарки для сестрёнки. Приехали в Мечёк. Идти к кому? Опять к тётке — земляки всё же. Правда, она нас приняла, потому что от нас ей не было убытка. Мы помогали ей по хозяйству, а она нас с сестрёнкой обмывала и варила еду. В селе остались старики да молодые, которые ждали своей очереди для призыва в армию. Приходили из госпиталей раненые для поправки, приходили и извещения о смерти солдат. Многие женщины остались вдовами. Помнится, дед Савелий идёт по селу и плачет.

— Ты что, Савелий Леонидович, плачешь?

— Да вот говорил я своему Ивану, чтоб он, когда стреляют, прятался от пули, а он не успел, и его убили.

Многие «не успели пригнуться», и много пролилось слёз жёнами и матерями погибших, а война продолжалась.

Тогда в деревне газет не выписывали и пользовались только слухами о войне от пришедших раненых солдат. Крестьян старшего возраста и молодёжь продолжали брать на войну.

Война шла где-то далеко, но её эхо доходило и до нас. В деревне появились беженцы — пленные, которых помещик взял на работу в своём хозяйстве.

Оставшиеся мужики и бабы заготавливали дрова на зиму, молодые ребята и девчата собирались у кого-нибудь в хате, устраивали вечеринки. Жизнь шла своим чередом. Наступил новый 1915 год, а война всё продолжалась.

Подошла весна. В селе нам делать было нечего, и опять собираемся на летний сезон работать и едем по старой дороге на Ростов. Остановились в Новочеркасске. Работали на постройке казарм для солдат, на шахтах от подрядчиков в разных местах. Заработок был по тому времени хороший. Приходилось работать с военнопленными. Лето прошло быстро, и наша семья обратно едет в Мечёк. Обратно собираемся всей семьёй у той же тётки: отец, я, брат Петро и сестрёнка Нюра.

В селе ещё пустыннее стало. Прибавилось вдов-солдаток. Ребят, которые были старше нас на один год, взяли в армию ещё в августе месяце. Мои ровесники стали на очереди, как тогда говорили «годными». Нас, ровесников, было человек семь. Мы собирались у кого-либо в хате с девчатами, которых было куда больше нас. Время проходило скучно, развлечений никаких, кроме карт. Иногда собирались в маленьком трактирчике у Архипа Петрова, брали селёдку, кренделей и пили чай. Водки не было, а самогон гнать не умели, потому и не было никакого хулиганства.

Осенние и зимние вечера проходили скучно. Святки, которые начинались с Рождества до Крещения, проходили более весело. Святки проходили быстро, а зимние дни тянулись долго. Ждали вечеров. Так проходила зима.

Мы, ребята, которые стояли по очереди для пополнения жертв войны, стали тяготиться своими близкими и ждали, чтоб скорее уж взяли бы нас в солдаты, а там, что будет, то будет.

Подошёл праздник весны — Пасха. Всё ожило: деревья оделись листвой, и земля оделась в свой цветущий зелёный наряд. Наконец объявили срок, когда нам явиться в город Задонск для призыва на службу. Грустно было расставаться с родными и с селом, где прошли годы детства и юности. Собрали нехитрый багаж и в сопровождении родных, дочерей и друзей покинули село.

СТАЛ СОЛДАТОМ

Приехав в Задонск, собрались у призывного пункта, прошли врачебную комиссию. На другой день пришли на плац для распределения по воинским частям. Я попал в инженерные войска. Мой закадычный друг Иван Григорьевич — в артиллерию, Федя Ермаков, Гриша Архипов, Коля Макаров попали в пехоту. Вот и всё: были просто ребята, а теперь стали солдаты. Группу, в которую я попал, привезли в Москву. О Москве я слышал, но никогда не был.

У штаба 1-го запасного батальона нас собралось много из разных губерний России. Выстроили, распределили по ротам. Я оказался в 8-й роте, которая разместилась на 2-м этаже 3-этажного дома. Роты разбили на взводы, а взводы на отделения.

Я легко овладел стрельбой и устной подготовкой. Кроме этого, мы изучали азбуку Морзе, работу на телеграфном ключе, разные системы телефонных аппаратов. При батальоне была организована учебная команда, и в эту команду попал и я. В учебной команде, кроме строевой службы, стали глубже изучать системы телефонных аппаратов, кабельную прокладку линии и передачи телеграмм азбукой Морзе. В первых числах февраля 1917 года сдали экзамены. Я стал телеграфистом первого разряда и кандидатом на присвоение унтер-офицерского звания.

После обучения нас вернули обратно по своим ротам. Меня назначили инструктором по обучению молодых солдат.

В казарму стали поступать слухи о том, что в городе рабочие устраивают забастовки с требованием: «Долой войну, давай хлеба!». Нас стали реже выпускать в город. Некоторые офицеры как-то молча обходились с солдатами, в общем, чувствовалась какая-то растерянность.

К концу февраля на вечерней проверке объявили, что наша рота находится на экстренном вызове, надо быть обутыми и одетыми. Мы разобрали свои карабины, нам выдали боевые патроны. Мы были в недоразумении и стали между собой обсуждать создавшееся положение: что мы будем делать, если нас поднимут по тревоге. Одни говорили: «Если нас вызовут, то это для устрашения забастовщиков и, возможно, подадут команду стрелять». Только один солдат по фамилии Зуев стал горячо доказывать, что мы будем сумасшедшие, если исполним эту команду.

— В кого мы будем стрелять? Там же наши люди, рабочие с заводов и фабрик, жёны солдат, которые на фронте.

И мы твёрдо решили, что мы присоединимся к рабочим, если нас заставят стрелять в народ. Обошлось всё спокойно, нас не вызывали.

Точно не помню, кажется, 27 февраля сделали утреннюю проверку, но почему-то не видно было офицеров. Тут забежали три солдата из другой роты и громко заявили:

— Солдаты, выходите все во двор без винтовок строиться!

Наша рота не заставила себя упрашивать. Мигом оделись и стали выходить для построения. В казарме остались дежурный и дневальный. Из офицеров никто не вышел.

В моей 4-й роте был духовой оркестр, и он возглавил наше шествие. Под командованием прапорщика мы пошли к своему штабу в Сокольники под музыку духового оркестра. Когда оркестр молчал, мы шли под барабанную дробь с красными флагами с эмблемой связи.

Шли бодро, весело, но куда и зачем шли без офицеров, не знали. Прошёл слух, что едем на Красную площадь. По дороге видели, как с улиц и переулков выходили мужчины и женщины с красными флагами и с криками: «Ура! Солдаты с нами!»

Когда мы вступили на Красную площадь, то перед нами открылась картина, невиданная мною никогда: сплошное море людских голов. Толпа расступалась и давала дорогу воинским частям.

ЛИСТОВКИ С ВАЖНЫМ СООБЩЕНИЕМ

Пока я оглядывал людское море, то оказался один среди движущихся людей. Батальон мой растворился среди этой массы, и мы, человека три из разных рот, остались вместе.

До этого я никогда не видел Красной площади, да и вообще я не знал Москвы. Ничего не знал, кроме своей казармы и плаца, да прилегающей к казарме улицы. Знал, что это была окраина города с текстильными фабриками. Называли, кажется, Благуша.

Смотрю на всё происходящее с большим интересом. Вижу: стоят артиллерийские орудия, направленные на Кремль. Слышу: над головой что-то трещит. Впервые увидел аэроплан, с которого сбрасывают листки. Я добыл один листок. Читаю... и во рту похолодело, и не верю своим глазам. В листке написано, что царь отрёкся от престола в пользу своего брата Михаила, а Михаил тоже не хочет быть царём, и власть переходит к Временному правительству. И в конце листка подпись: «Родзянко».

Меня это ошеломило, потому что со школьной скамьи, да и в армии всё время твердили, что царь и его весь двор — великие люди. Я представлял царя какой-то недосягаемой личностью… И вдруг царя не стало.

НА КРАСНОЙ ПЛОЩАДИ

Время шло. Хотелось есть. Нас собралось человек пять, стали искать, где бы купить булок и колбасы. Нашли. Перекусили. И опять влились в толпу. Слышим: с грузовой машины нас зовёт полковник и спрашивает: «Вы что, телеграфисты?» Мы ответили, что именно так. Он приказал нам садиться в машину и сказал, что повезёт нас к Главному почтамту, и мы будем там дежурить и следить за телеграфистами, чтобы они работали и не симулировали.

Подвёз нас к громадному зданию. Мы вылезли из машины, и он нас повёл по лестнице наверх. Подвёл нас к буфету, приказал, чтоб нам дали по две булки и по фунту колбасы. Привёл в зал, где работали на аппаратах. Отрекомендовал нас работниками почтамта и, сказав, что мы будем здесь наблюдать за их работой, ушёл. Мы, конечно, ещё раз закусили и стали ходить по залу и наблюдать за работой телеграфистов. Оказалось, что мы ни черта не понимаем в их работе. Мы работали на аппарате Морзе, а тут совсем другие системы. Но мы не показали виду, что ничего не смыслим в их работе, а продолжали важно ходить и наблюдать.

Походили часа два, а потом это надоело. Зашли опять в буфет, взяли ещё колбасы и булок и пошли на Красную площадь. Было уже темно. Но площадь по-прежнему гудела от людского говора. Куда идти? Что делать? Ещё потолкались часа два и стали думать о том, где бы провести ночь. Идём, толкаемся и видим: стоит на нашем пути громадное здание с колонами, а на крыше фронтона отлитые из металла вздыбленные кони. В одном из окон светился огонёк. Долго не думая, постучались в дверь.

Минут через пять слышим: кто-то идёт на наш стук. Не спрашивая, кто мы и что нам нужно, дверь открыл пожилой человек. Мы объяснили ему цель нашего прихода, и он повёл нас вглубь этого здания. Открыл дверь, и мы оказались в маленькой комнатушке, где сидела пожилая женщина. Она предложила нам попить чаю. Мы охотно согласились. Выложили свои булки и колбасу и стали их угощать. После ужина человек завёл нас в какое-то помещение, набрал каких-то ковров и другого барахла и сказал, что мы можем тут располагаться на ночлег.

Утром он нас разбудил, пригласил на чай. Позавтракав, мы вышли из этого помещения и опять влились в людскую волну. Видим: солдаты и вольные ведут жандармов поодиночке и по несколько человек, а из толпы людской шум: «А, толстомордые, дождались, бейте их, чертей!» Одна женщина обратилась к нам: «Пойдёмте, я покажу вам, где живёт начальник жандармов». Мы пошли за ней. Женщина завела нас в какой-то переулок и указала нам квартиру. Открываем дверь и видим картину: на койке лежит в нижнем белье человек, на стуле висит офицерский мундир, на столе — сабля. Мы предложили ему подняться и сдать оружие. Он нехотя поднялся, оделся. Мы взяли саблю, револьвера не нашли и повели его по людскому коридору к зданию, куда вели всех жандармов. В общем, на этот день мы нашли себе занятие и не заметили, как прошёл день.

ПРИМКНУЛ К БОЛЬШЕВИКАМ

В свою казарму попал только на третий день. Портреты всех высочеств и величеств с сиятельствами были сорваны, на вечерних и утренних поверках уже не пели «Боже, царя храни!». Предупредили, что при обращении к офицерам не следует говорить «ваше благородие», а просто «господин поручик или господин генерал».

Стало известно, что сформировано Временное правительство во главе с Керенским, что войну будут продолжать до победного конца.

Собирались стихийно митинги, где выступали ораторы и каждый говорил о своей партии. Ораторов встречали по-разному: кому-то аплодировали, а кого-то освистывали, а кого — и то, и другое вместе.

Я в то время не понимал никаких партий. Но среди солдат укоренилось мнение, что мы должны бороться за партию большевиков. Я тоже не знал политики этой партии, но на вопрос: «Ты за кого?», ответил: «За большевиков».

Постепенно всё как будто пришло в норму. Стали привыкать к новому распорядку. Занятия продолжались свободней, чаще увольнялись в город, несли караульную службу, патрулировали по улицам.

ПЕРЕД ОТПРАВКОЙ НА ФРОНТ

Время шло. Прошёл слух, что из нашего батальона будут формироваться команды для посылки в действующую армию в качестве инструкторов по обучению солдат телефонному делу. Одна такая команда была составлена и из нашей роты, в которую был зачислен и я. Меня сразу произвели в старшие унтер-офицеры.

До отправки в действующую армию оставалось недели две, и мы были свободны от занятий по роте. Время проводили по своему усмотрению. Я побывал с товарищами на Красной площади, поднимался по лестнице на колокольню Ивана Великого, осмотрел Царь-колокол, Царь-пушку, памятник Минину и Пожарскому и другие исторические памятники города. Организованной командой побывали в Третьяковской галерее.

Отъезжающим выдали новое обмундирование и дали десятидневный отпуск.

Я в Мечке не был целый год. Приехал солдатом с нашивками старшего унтер-офицера. Погулял с ребятами и девчатами и уехал для продолжения солдатской службы.

ОТПРАВКА НА ФРОНТ

В мае месяце 1917 года все команды, сформированные из нашего батальона, были построены в Сокольниках со своими начальниками. Начальником нашей команды был назначен Яков Васильевич Ильин.

Построенные во взводные колонны и под звуки духового оркестра, отпечатывая строевой шаг, направились на вокзал для посадки в вагоны. Сопровождал нас сам командир батальона полковник Соколов.

Перед посадкой в вагоны полковник с командным в отдельности простился, и поезд наш пошёл на Киев, а с Киева наша команда направилась в город Ровно в распоряжение 56-й пехотной бригады.

В ПОЛНОМ БОЕВОМ

Под нашу команду было отведено соответствующее помещение и подготовлено всё для встречи переменного состава их полков.

Из оружия у инструкторов и фельдфебеля были револьверы системы «Наган» семизарядный с пятью комплектами пуль и сабля. Было по два комплекта зимнего и летнего обмундирования. Кроме того, 20 катушек кабеля, телефоны индукторные и фонические всех образцов того времени, мыльное и чайное довольствие. При команде был фельдшер, портной и сапожник. Одним словом, у нас было всё. Всё обмундирование было подогнано по росту. Нас в городе называли московскими большевиками.

СНОВА ОБУЧЕНИЕ

Для обучения нам прислали из полков бригады сто человек рядового состава и двенадцать человек прапорщиков. Рядовому составу нужно было написать экзамен-диктант. Проверка их грамотности была поручена мне. Программе для обучения на телефониста было отведено две недели, а на телефонного надсмотрщика — три недели. Теорию проходили в казарме, а практику за городом.

ДОМОЙ В ОТПУСК

Этим же летом мы всей нашей командой с переменным составом решили организовать себе отпуска на срок две недели. Для очерёдности мы провели жеребьёвку. На листках написали номера по числу отпускаемых, перемешали в шапке и стали вытягивать. Мне достался жребий за номером первый. Я, конечно, был рад, а товарищи мне позавидовали.

Оформил документы на отпуск. На имеющиеся деньги закупил продукты питания на дорогу, положил в вещмешок бельишко, обмундирование, шинель в скатку, и вечером товарищи проводили меня на вокзал.

В шесть часов вечера я был уже в Киеве, а в девять я должен был пересесть в поезд, идущий в Воронеж.

МОИ ПРИКЛЮЧЕНИЯ

В Киеве я пошёл на вокзал, чтобы сходить в туалет. Людей на вокзале оказалось очень мало. Я решил освободиться от лишнего багажа, сбросил на диван свой вещмешок и шинель. Попросил присмотреть за вещами солдата, который оказался рядом, а сам пошёл по своим делам. Минут через пять—семь возвращаюсь, смотрю, а на диване лежит одна шинель, а вещмешка и солдата нет. Я туда, я сюда — солдата с моим вещмешком след простыл. Я остался без копейки денег с одной фляжкой на боку и с шинелью в скатку. Ел я только вчера, а до дома ещё далеко. Назад в часть не поехал.

На этом воспоминания Николая Григорьевича Дюженкова заканчиваются. Не знаем, по какой причине он не смог продолжить описание своей жизни. Но о дальнейшей судьбе деда поведал его внук Валерий Иванович Ерёмин.

ПРИШЛА ПОРА ЖЕНИТЬСЯ

Ещё до службы в армии моему деду приглянулась Екатерина, девушка из многодетной семьи Варвары Амплеевны Ракитиной (тётки Колёсихи по подворью). Муж Варвары Демьян был единоличником, трудился на себя, а зимой на местных ярмарках и рынках скупал товар: зерно, шерсть, валенки, лапти, мясо, птицу и на своей лошадке возил продавать в города Усмань, Липецк, Воронеж. Крутился, вертелся, как колесо, отсюда и прозвище. В 1910 году зимой под мостом в селе Подгорное, когда он возвращался из Усмани, лихие люди отняли доход, избили и накупали в реке. После чего он сильно заболел и вскоре умер. Семья Ракитиных осталась без кормильца, но с большим подворьем: корова, свиноматка, овцы, гуси, куры. Вот в этом большом хозяйстве работали все, от мала до велика.

Дочь Ракитиных, Катя, в 16 лет ходила с паломниками в Киев, в Святую Лавру. На весь путь ушло шесть недель. По её воспоминаниям, их везде принимали хорошо: подкармливали, устраивали на ночлег. Вот к этой девушке и присмотрелся Николай. Да и было к чему! Стройная, весёлая и певунья. Екатерину прослушивал сам Митрофан Ефимович Пятницкий, когда приезжал в Большой Мечёк к своему брату Александру Ефимовичу, служившему священником. Заодно организовывал слушания местных жителей. Катя и её голос понравились Митрофану Ефимовичу. Он пригласил её в Воронеж в свой хор, но получил отказ. Катя дала согласие выйти замуж за Николая Дюженкова. В 1918 году Николай Григорьевич и Екатерина Демьяновна зажили своей семьёй.

ДЕЛА СЕМЕЙНЫЕ

В их семье родилось девять детей, но выжили только пятеро. Они росли, требовали заботы и хлеба. Мой дед стал работать учителем в начальной школе, а в свободное время столярничал, делая для своих земляков рамы, сундуки, филёнчатые межкомнатные и уличные двери. Мог настелить полы, срубить верх для дома. Для детворы мастерил деревянные игрушки: лошадки на колёсиках, санки, лыжи. Делал маслобойки, шкатулки. Мог поправить и прялку. Из ветлы, лозы плёл корзины и кошёлки, и, что удивительно, намордники для телят. Коровы телились зимой, поэтому телёночка приносили в дом, клали поближе к печке и, чтобы он не тащил в рот что попало, на него надевали маленькую корзинку-намордник.

В умелых руках инструмент не простаивал. Нужно кому-то детскую кроватку, ясли для корма, лавочку, скамейку, табурет, стол, этажерку — дайте только размеры изделий! Мастера всегда почитались в народе. Любая работа приносит удовлетворение, если она сделана хорошо. Всё изготовлялось ручным инструментом. Электричество в Большой Мечёк пришло только в 1963 году, а электроинструментов ещё долго не было.

Инструмент у деда стоял на полочках или хранился в столярном шкафчике, куда нам, детворе, доступ был запрещён. Ещё в этом шкафчике у него хранилась табакерка с нюхательным табаком, махоркой, папиросами «Казбек», а также орден Отечественной войны II степени, медаль «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941- 1945 гг.».

ЛЮБОВЬ К НАУКАМ

Николай Григорьевич считал, что любознательность и наблюдательность лежат в основе развития интереса к знаниям. Он старался научить своих детей смотреть и видеть, привлекая их внимание к явлениям окружающего мира. Так из простого учителя он постепенно вырастал в педагога, воспитателя, пользующегося горячей любовью у детей и коллег.

Своим детям он привил потребность в знаниях. Первым, кого проводили из дома учиться, был Андрюша. Он поступил в 1940 году в Пермское художественное училище. Это раннее осознание призвания было поддержано и его отцом, учителем рисования. Андрей рано понял, что его дело — переносить на холст и бумагу прелесть окружающей природы, высвечивая её любовью. Но его юность совпала с войной, которая не дала осуществить мечту: получить диплом художественной школы.

ПРИШЁЛ 1941 ГОД

В селе Вертячка работал Обозный завод по выпуску изделий для гужевого транспорта, то есть на лошадиной тяге. Здесь делали колёса, собирали телеги, тарабарки, повозки, двуколки, сани, дровни, розвальни. С начала войны завод расширился. Стал выпускать деревянные тарные досточки для изготовления оружейных ящиков, приклады для автоматов и винтовок, лыжи, ложки. Вот здесь вместе с сыном Андрюшкой стал работать и Николай Григорьевич.

В 1941 году через деревни и сёла нашего района к местам сосредоточения войск конно-механизированной группы Фёдора Яковлевича Костенко потоком шли войска. Жители обеспечивали их ночлегом, продуктами питания, оказывали помощь больным и раненым. В МТС делали мелкий ремонт техники, восстанавливали телеги.

В ноябре 1941 года фашисты предприняли наступление. Несмотря на отчаянное сопротивление противнику, наши воины медленно отступали. Не хватало сил, боеприпасов, техники, продовольствия.

Фронт с запада приближался к родной стороне. Соседние районы были оккупированы. Линия фронта проходила совсем рядом. Территория района подверглась мощным авиационным ударам.

Через Большой Мечёк вдоль реки Воронеж эвакуировались жители Фомино-Негачёвки, Доно-Негачёвки, Дмитряшевки. В сторону Воронежа проходили воинские части, двигались танки. Днём они укрывались в роще Липяжок. Фашистские самолёты не могли их обнаружить. Но бомбы всё-таки сбросили на сёла Вербилово и Малинино. Были жертвы.

В первые месяцы на фронт призвали Ивана, брата Кати. Вскоре на него пришла похоронка. Из Круглянки ушли братья Макеевы, Караваевы, Лукашины, Дёмкины.

УШЁЛ НА ФРОНТ

В марте 1942 года Гитлер провозгласил в речи в Берлине: «Предстоящим летом Советы будут полностью уничтожены. Для них нет больше спасения. Поэтому грядущее лето будет решающим этапом войны. Большевизм будет отброшен и никогда больше не сможет коснуться культурной Европы». Это были не просто слова. За ними стояло многое. В 1942 году лето не предвещало бурных событий на территории Хлевенского района. Однако фашисты рвались к Дону. 28 июня началась мощная артиллерийская и миномётная обработка нашего края. Немецкая авиация наносила удар за ударом по войскам, переправам, складам. 29 июня вражеские войска вступили в пределы нашего района.

Николай Григорьевич был призван в армию. Красноармейцем в должности связиста он ушёл воевать, защищать Родину.

Летом 1942 года Николай Григорьевич Дюженков ушёл на фронт. Красноармеец в должности связиста был направлен на Карельский перешеек в дивизионную артиллерию.

НА СЛОЖНОМ УЧАСТКЕ

Территория, находящаяся севернее Ленинграда и расположенная между Ладожским озером и Финским заливом, с древних времён носит название Карельского перешейка.

В годы Великой Отечественной войны Карельский перешеек стал местом ожесточённых боёв. Боевые действия развернулись здесь после вступления в войну Финляндии, которая 26 июня 1941 года нарушила условия мирного договора с Советским Союзом, подписанного 12 марта 1940 года в Москве.

Значительная часть войск Ленинградского фронта, преобразованного в начале войны в Северный фронт, была сосредоточена на советско-финской границе. На Карельском перешейке располагалась 23-я армия под командованием генерал-лейтенанта Петра Степановича Пшенникова в составе 142-й стрелковой дивизии, командиром которой был полковник Семён Петрович Мигульский.

— По всему фронту на Карельском перешейке от Ладожского озера до Финского залива шли бои местного значения, — рассказывал Николай Дюженков. — Порой попытки прорвать нашу оборону шли неделями непрерывных атак. Финны пытались любыми средствами прорвать где-нибудь оборону. Но эти попытки были безуспешными и приносили ощутимые потери противнику. Тогда многие говорили, что Карельский укрепрайон почти не воевал. Однако это утверждение не соответствует истине. Финны не смогли найти слабого места в нашем укрепрайоне. Они были вынуждены перейти к обороне.

ВСЕ СРЕДСТВА ХОРОШИ

Восьмого сентября 1941 года началась блокада Ленинграда. Финны видели, что группа немецко-фашистских войск «Север», блокировавшая город с юга, понесла большие потери. Уже тогда наступательные силы врага иссякли. Военный совет Ленинградского фронта установил хлебную норму: первой линии войск — 300 граммов хлеба и 100 граммов сухарей в день на человека, остальным войскам — по 150 граммов хлеба и 75 граммов сухарей. Надвигавшийся голод блокады являлся не меньшим врагом, чем тот, который зарылся вблизи рубежа укреплённого района. В трудных условиях блокады организация питания личного состава была одной из важнейших задач.

Вот что рассказывал Николай Григорьевич об использовании всех возможностей для выполнения этой задачи:

— Поздней осенью во всех частях производилась заготовка неубранных на полях овощей и картофеля. Ввиду недостатка фуража для конского состава часть его забивалась на плановое довольствие. Мы занимались рыбной ловлей в озёрах. Для транспорта заготавливали берёзовые чурки, которые шли на газогенераторное горючее. Медики проявляли большую заботу о нас: они организовали изготовление хвойного настоя, выявляли ослабленных от недоедания и недосыпания бойцов и старались предоставить им кратковременный отдых в тылу частей.

НА ОБОРОНЕ ЛЕНИНГРАДА

Части, выходящие из окружения, занимали новые позиции по линии старой государственной границы. Для обороны Ленинграда здесь был создан Карельский укрепрайон. Оборону блокадного Ленинграда на этом направлении держали части 23-й армии.

Одной из важнейших задач Карельского фронта было обеспечение бесперебойной деятельности Кировской железной дороги. После того как линия фронта стабилизировалась, а боевые действия приняли позиционный характер, противник удерживал в своих руках участок железной дороги протяжённостью 310 км от станции Свирь до станции Масельская. На севере, от Мурманска до Масельской, а это 850 км, были шесть самостоятельных оперативных направлений. Только за первую половину 1942 года по дороге прошли 15 тысяч вагонов, примерно 230—240 тысяч тонн импортных грузов из Мурманска через Сороку — Обозёрский в центр страны. А всего в течение войны было перевезено несколько миллионов тонн грузов. Для борьбы с диверсионными отрядами финнов, которые периодически проникали в тыл, железнодорожники Кировской железной дороги оборудовали семь бронепоездов.

К середине мая 1942 года Карельский фронт располагал достаточными силами. Во фронтовом резерве находились две дивизии, две бригады морской пехоты и три лёгкие бригады, сформированные из отдельных лыжных батальонов. Кроме того, Военные советы армий имели свои резервы.

В марте 1942 года командующий Карельским фронтом Валериан Александрович Фролов и командующий 7-й армией Филипп Данилович Гореленко были вызваны в Ставку. Сталин дал им указание продумать план наступления на юго-запад от станции Масельская с конечной задачей выйти в тыл финским войскам на Карельском перешейке и прорвать с севера блокаду Ленинграда силами 32-й, 7-й Отдельной и 23-й армий Ленинградского фронта. Однако он предупредил, что пока не следует поручать штабу фронта разрабатывать все детали такой операции.

— Бойцы и командиры Карельского фронта делали всё, что могли, чтобы помочь жителям блокадного Ленинграда, — рассказывал Николай Григорьевич. — В Лоухском оленеводческом совхозе отобрали 300 лучших оленей. Оленей и два вагона мороженой рыбы по железной дороге доставили в Тихвин. Там оленей разделили на две группы: одна пошла по льду Ладоги в упряжках с нагруженной на нарты рыбой, а другая была отправлена гуртом. В результате до самого Ленинграда не потребовалось ни одной автомашины. 300 голов оленей, а это около 15 тонн мяса, и 25 тонн рыбы ленинградцы получили сверх того, что мог доставить в город автомобильный транспорт по ледовой дороге. Это была более чем двухмесячная официальная норма на 10 тысяч человек.

ОБИДНО БЫЛО, БОЯ ЖДАЛИ

Ставка Главнокомандующего готовила Карельский фронт для деблокирования Ленинграда с севера. В июне 1942 года член Военного совета Карельского фронта Геннадий Николаевич Куприянов доложил начальнику Генштаба Александру Михайловичу Василевскому, что готовы прорвать оборону финнов на медвежьегорском направлении и, пройдя севернее Ладожского озера, ударить в тыл финским войскам на Карельском перешейке. Для успешного проведения операции командование фронта просило выделить из резерва Ставки восемь стрелковых дивизий, три батальона танков, два полка крупнокалиберной артиллерии, пять дорожно-строительных батальонов и две инженерные бригады. Но, конечно, такой возможности у Ставки не было. Идею деблокирования Ленинграда пришлось отложить.

Несмотря на то, что в 1943 году и первой половине 1944 года Карельский фронт не проводил больших наступательных операций, финнам стало ясно, что инициатива окончательно перешла к советским войскам.

ПЛАНЫ СОРВАНЫ

27 января мы отмечаем День снятия блокады Ленинграда. Николай Дюженков не стал свидетелем этого важного события. В 1943 году Николай Григорьевич был тяжело ранен в ногу. После долгого лечения в госпитале вернулся на свою малую родину. Ему довелось воевать на очень важном участке фронта. Финские войска вышли за линию советско-финляндской границы 1939 года. Они захватили значительные территории Карелии с Петрозаводском и часть Ленинградской области, намереваясь сделать их финляндскими. Велика роль Финляндии в организации блокады Ленинграда. Финские войска должны были не только наступать на город, но и соединиться с немецкими между Ладожским и Онежским озёрами, тем самым создав второе кольцо блокады. Оно бы точно задушило Ленинград. Берега Ладожского озера были бы захвачены врагом, и «Дороги жизни», спасшей Ленинград, просто бы не было. И только упорное сопротивление Красной армии, удержавшей юго-восточный берег Ладоги, остановившей продвижение финнов в Карелии и не пустившей немцев и финнов в сам город, сорвало эти планы.

Николай Григорьевич за боевые заслуги был отмечен орденом Красной Звезды и орденом Отечественной войны II степени.

Николай Григорьевич Дюженков, а также его братья и дети внесли свою лепту в Великую Победу. Но немало доброго они сделали и в мирной жизни.

СНОВА В ШКОЛУ

В 1943 году, участвуя в боях на Карельском перешейке, Николай Дюженков был тяжело ранен в ногу. Долго лечился в госпитале, но дальше воевать так и не смог. Он вернулся домой и приступил к своим старым, довоенным трудовым будням, к своей главной службе — школьной доске.

Во многих школах нашего района проводить занятия было невозможно: они требовали серьёзного ремонта, а средств и рабочих рук не было. Много сил для организации занятий приложил Николай Григорьевич. В годы войны появилось огромное число ребятишек, чьи родители погибли. Дети недоедали, много болели. Эта проблема — проблема сохранения, обучения и воспитания — была очень острой.

В послевоенные годы в школах не хватало учителей, учебников, классных комнат. Занятия велись в несколько смен, так как в классах было по 35—40 учеников. Печное отопление не позволяло создать комфортные условия для занятий. Рано утром и вечером приходилось зажигать керосиновые лампы, которые часто гасли из-за нехватки кислорода. Но страна делала всё возможное, чтобы дети учились. В объяснительной записке к плану нового строительства и восстановительных работ, намеченных на 1948 год, говорится, что «существующее деревянное здание начальной школы в Большом Мечке служит более 182 лет». Было начато строительство новой школы, что объяснялось причиной непригодности и невозможности её ремонта.

Николай Григорьевич преподавал рисование и труд в Больше-Мечковской семилетней школе до 1965 года. Под его руководством была создана ученическая производственная бригада. Дети выращивали сахарную свёклу, подсолнечник, кукурузу, тыкву. В 1961 году было развёрнуто социалистическое соревнование ученических производственных бригад в целях связи школы с жизнью. Отдел народного образования и райком комсомола организовали выставку достижений юннатов школ района. Воспитанники Николая Григорьевича приняли активное участие и были отмечены Почётной грамотой.

Николай Григорьевич был образцом преданности труду сельского учителя. За свой добросовестный труд награждён медалью «За трудовое отличие».

РАЗГОВОРЫ ПО ДУШАМ

В тёплое время года Николай Григорьевич любил посидеть на крыльце. Его беспокоила незаживающая рана на ноге. Три раза в день ветеран её перевязывал, проявляя невероятное терпение и выдержку. К нему часто приходили земляки с заказами на рамы, двери, столешницы, а то и просто посидеть рядом, покурить, поговорить «про жизнь». У Николая Григорьевича была радиоточка, он выписывал газету «Советская Россия». Местный библиотекарь Любовь Афанасьевна Колупаева приносила ему книги, журналы, «Роман-газету». Так что он не отставал от жизни, всегда был готов ответить на любые вопросы.

— Частыми гостями деда были муж сестры Иван Максимович Соколов и брат нашей бабушки Архип Демьянович, — рассказывает Валерий Ерёмин. — Они приносили с собой фронтовые сто граммов. Дедуля чокнется с ними, пригубит и поставит стакан. На протяжении всей своей жизни он был трезвенником.

С РАСПАХНУТОЙ ДУШОЙ

У Екатерины и Николая Дюженковых родилось девять детей, но выжили только пять: Андрей, Таисия, Николай, Владимир и Лидия. Они подарили деду и бабушке двенадцать внуков. В их доме постоянно кто-нибудь жил на воспитании. Семья держала корову, так что всегда было молочко, сметанка, масло, простокваша. В русской печи не гас огонёк.

— Бывало, бабушка возьмёт из-под верстака стружки, щепки, обрезки древесины, бросит в печку — вот и огонёк, — вспоминает Валерий Иванович. — А там щи в чугунке, а может и лапша гусиная, а на загнетке выпекаются лепёшки. Заходили в дом и «странные» люди. Мне потом объясняли, что это погорельцы, побирушки. Они ничего плохого не делали. Но я их опасался. Особенно вертяченского Ваню Загрешного. Он, бывало, сидит, ест, что бабушка подаст, а потом так громко хмыкнет. Я испугаюсь, а он расхохочется и ещё раз повторит своё сольное пение.

Вот так и жила семья Дюженковых, раздавая тепло своей души всем, кто нуждался в помощи и утешении.

Вместе супруги Екатерина Демьяновна и Николай Григорьевич прожили в согласии и любви почти 60 лет, с 1918 по 1977 год.

ЕГО ПРОДОЛЖЕНИЕ

Старший сын Андрей Николаевич — участник Великой Отечественной войны. После демобилизации закончил Художественные курсы при студии имени Грекова в Москве. Многие годы возглавлял Союз художников Липецкой области. Его дочери Светлана и Наталья окончили художественно-графический факультет Липецкого педагогического института, сын Виктор служил в Закавказье.

Вторая дочка Таисия окончила Задонское педагогическое училище и в 1946 году начала работать учителем начальных классов в Синдякинской семилетней школе. Будучи студенткой, принимала участие в работе строительного отряда по послевоенному восстановлению города Воронежа. Замуж вышла за учителя Ивана Ивановича Ерёмина. Вместе они 23 года проработали в Круглянской восьмилетней школе, а после её закрытия — в средней школе села Воробьёвка. Всего Таисия Николаевна посвятила школе 43 года своей трудовой биографии. Иван Иванович и Таисия Николаевна воспитали двух сыновей. Владимир Иванович — морякподводник Северного флота. После службы работал шахтёром в Ростовской области. Там создал семью. Его дочь, Валентина Владимировна, окончила Липецкий педагогический институт, проработала 35 лет в одной из школ города Орла. Сын, Андрей Владимирович, 25 лет служил в Советской армии. Владимир Иванович позже переехал в Липецк, 20 лет работал учителем технологии.

Второй сын Ерёминых, Валерий Иванович, служил на Сахалине, по окончании службы 20 лет работал учителем ОБЖ в СОШ села Воробьёвка.

Лидия Николаевна окончила профессиональное училище, получила профессию повара. Воспитала двух дочерей. Одна из них — Ольга — стала учителем математики, 20 лет трудилась в липецкой школе № 24.

Общий педагогический стаж семьи Николая Григорьевича Дюженкова составляет почти два века — 180 лет.

Николай Николаевич Дюженков после службы в рядах Советской армии пошёл по стопам отца. Работал плотником, столяром. Воспитал трёх дочерей.

ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ ПОКОЛЕНИЙ

Династия учителей — это гордость и семьи, и всей страны. Учитель обладает огромной душевной щедростью, любовью к детям и безграничной преданностью своему делу. У педагогической династии, которую открыл Николай Григорьевич Дюженков, есть свои секреты успешной деятельности, которые передаются из поколения в поколение. Но их объединяет одно — безмерная любовь к детям и профессионализм. Это не просто выбор специальности, а внутренняя потребность, которую сумел передать Николай Григорьевич своим детям и внукам. Путь педагога нелёгок, но они прошли его, несмотря на трудности и препятствия.

ЭПИЛОГ

Семья Николая Григорьевича Дюженкова оставила заметный след в душах учеников, своих земляков. Они внесли кладезь уникальных знаний о профессии. Это помогает сохранить культуру и традиции образования, рассказать о своей малой родине, о семейных ценностях. Это наглядная иллюстрация преемственности, силы семьи и интеллигентности. В этом нам помогли рукописи Николая Григорьевича Дюженкова и воспоминания его внука, Валерия Ивановича Ерёмина.

Библиография:

1. Дюженков Н. Свидетельство судеб, ушедших в века: [в семье Валерия Еремина бережно хранятся записи, доставшиеся от деда - ветерана Великой Отечественной войны Николая Григорьевича Дюженкова, посвященные истории его семьи и сёл Малый Мечек и Большой Мечек Хлевен. р-на]//Донские вести. – 2025. – 18 декабря (№ 50). – с. 12-13. – (ИСТОРИЯ).
2. Дюженков Н. Свидетельство судеб, ушедших в века: [воспоминания Николая Григорьевича Дюженкова о том, как он встретил события Первой мировой войны]//Донские вести. – 2026. – 1 января (№ 1). – с. 10-11. – (ИСТОРИЯ).
3. Дюженков Н. Свидетельство судеб, ушедших в века: [воспоминания Николая Дюженкова о предвоенном времени жизни своих земляков]//Донские вести. – 2026. – 15 января (№ 2). – с. 12-13. – (ИСТОРИЯ).
4. Ерёмин В. Свидетельство судеб, ушедших в века: [воспоминания Валерия Ерёмина о своём дедушке, воевавшем на Карельском фронте во время Великой Отечественной войны]//Донские вести. – 2026. – 22 января (№ 3). – с. 12-13. – (ИСТОРИЯ).
5. Гудкова А. Свидетельство судеб, ушедших в века: [воспоминания о послевоенной жизни Николая Дюженкова и его семьи]//Донские вести. – 2026. – 5 февраля (№ 5). – с. 4-5. – (ИСТОРИЯ).